Цена ИИ: как в Кении за $2 в час обучают нейросети для OpenAI и Meta

Нафталий Вамбало — отец двоих детей, выпускник университета со степенью по математике. Он проводит восемь часов в день за экраном, обводя рамками объекты на фотографиях и маркируя видео. Его работа напрямую влияет на то, как ChatGPT отвечает на вопросы, как автопилот Tesla распознаёт пешеходов и как алгоритмы Meta фильтруют контент. За это он получает два доллара в час — до вычета налогов. История Нафталия — не исключение, а бизнес-модель. Под глянцевой обёрткой искусственного интеллекта скрывается глобальная армия невидимых рабочих, которых называют humans in the loop — люди в контуре управления.

Кто такие «люди в контуре» и почему без них ИИ не работает

Машинное обучение учится на примерах. Чтобы нейросеть отличала кошку от собаки, тысячи людей вручную размечают изображения. Чтобы алгоритм научился распознавать токсичные комментарии, кто-то должен прочитать миллионы постов и поставить метки. Чтобы автономный автомобиль не сбивал пешеходов, люди обводят рамками каждого человека на видеозаписях с дорог.

Эта работа кажется простой, но она требует точности, скорости и постоянного внимания. Один неверный ярлык — и модель научится ошибаться. Поэтому технологические гиганты нанимают сотни тысяч разметчиков по всему миру. И поскольку задача сводится к рутинным операциям, компании ищут самую дешёвую рабочую силу. Африка, Индия, Филиппины, Венесуэла — страны с высоким уровнем образования и катастрофической безработицей.

В Кении ситуация особенно остра. Уровень безработицы среди молодёжи достигает 67%. Правительство активно приглашает технологические компании, продвигая имидж страны как «цифровой саванны» — технологически продвинутого региона с дешёвой рабочей силой. Президент лично лоббирует сделки с Microsoft, Google, Apple и Intel. Но за красивыми презентациями скрывается другая реальность: компании не нанимают работников напрямую. Они используют американские аутсорсинговые фирмы, которые берут на себя все риски и прячут имена заказчиков за несколькими слоями посредников.

$12,50 против $2: куда уходит разница

Нафталий работал в компании Sama — американском аутсорсере, который нанимает более трёх тысяч кенийцев и выполняет заказы для Meta и OpenAI. По документам, которые попали в распоряжение журналистов, OpenAI согласилась платить Sama $12,50 в час за каждого работника. Работники видели лишь малую часть этой суммы — около двух долларов в час. Sama называет это «справедливной зарплатой для региона», но Нафталий описывает жизнь иначе: «Я живу от зарплаты до зарплаты. У меня нет сбережений, потому что этого не хватает».

Разница между $12,50 и $2 — это не просто маржа посредника. Это система, построенная на неравенстве. Американские технологические компании платят рыночные цены, но деньги растворяются в цепочке субподрядчиков, пока не доходят до тех, кто реально выполняет работу. При этом контракты настолько короткие — от нескольких дней до месяца, — что у работников нет ни стабильности, ни социальных гарантий. Некоторые подписывают соглашения на неделю, другие — на сутки. Как отмечает кенийская правозащитница Нарима Вако Оджива, это не «работа будущего», а современная форма эксплуатации: «Они приходят сюда, рекламируют вакансии как билет в будущее. Но на самом деле это дешёвая рабочая сила».

Ещё один крупный игрок — Scale AI, которая управляет платформой Remotasks. Вместо постоянной работы Remotasks предлагает оплату за задачу: зарегистрировался онлайн, выполнил задание, получил деньги. Но и здесь есть подвох. Как рассказывают бывшие работники, компания часто просто не выплачивает деньги. За день до зарплаты аккаунт блокируют с формулировкой «нарушение политики», и получить оплату за проделанную работу невозможно. Когда жалобы стали массовыми, Remotasks внезапно прекратила работу в Кении вовсе — просто закрыла офис и ушла в соседнюю страну.

Цена психологического здоровья

Самая страшная часть этой истории — не зарплата, а содержание работы. Нафталию и его коллегам поручали обучать ИИ распознавать порнографию, речь ненависти и насилие. Это означало, что восемь часов в день, сорок часов в неделю, они просматривали худшее, что есть в интернете. Нафталий перечисляет: «Людей, которых убивают, людей, занимающихся сексом с животными, людей, избивающих детей физически и сексуально, людей, совершающих самоубийство». Всё это — рабочий день, изо дня в день.

Работники говорят, что их обманом втянули в эту работу. Объявления описывали вакансии как «агенты колл-центра» или «переводчики». Один из них, Фаза, рассказывает: «Мне сказали, что я буду заниматься переводом. А на деле я просматривал отвратительный, очень травмирующий контент. Обезглавленные тела, жертвы ударов беспилотников — всё, что угодно». Другой работник, Натан, до сих пор испытывает вспышки воспоминаний: «Каждый раз, когда я говорю об этом, у меня бывают флешбэки».

Психологическая травма проявляется по-разному. Кто-то перестаёт общаться с людьми, кто-то плачет без причины, кто-то испытывает проблемы в браке. Один из работников признаётся: «Раньше я получал удовольствие от брака, особенно в спальне. После этой работы я ненавижу секс. После бесчисленных часов просмотра порнографии на работе я ненавижу секс». Sama заявляет, что предоставляла консультации психологов, но работники называют эту помощь крайне недостаточной. Они требуют квалифицированных психиатров и травматерапевтов — специалистов, которые понимают, с чем им пришлось столкнуться.

Сейчас Нафталий, Натан, Фаза и почти двести других цифровых работников подали иск против Sama и Meta. Психиатрическая экспертиза подтвердила: «Мы все больны. Основательно больны». Как говорит один из истцов: «Они знают, что мы сломаны, но им всё равно. Мы люди. Просто потому что мы чёрные или уязвимы, это не даёт им права эксплуатировать нас».

Почему законы не работают

Кения оказалась в ловушке. Стране отчаянно нужны рабочие места — каждый год на рынок труда выходит миллион молодых людей. Поэтому правительство предлагает технологическим компаниям налоговые льготы и ослабляет трудовое законодательство. Но законы сами по себе устарели: кенийское трудовое право было написано двадцать лет назад и не учитывает цифровой труд. Когда активисты начинают требовать защиты, компании просто закрывают офисы и переезжают в соседние страны — Уганду, Руанду, Эфиопию.

Meta и OpenAI заявляют, что они привержены безопасным условиям труда, справедливой оплате и доступу к психологической помощи. Но все эти обязательства выполняют аутсорсеры, а не сами технологические гиганты. Это создаёт зону безответственности: компании платят рыночные цены, аутсорсеры берут свою маржу, а работники остаются с травмой и двумя долларами в час. Как справедливо замечает Нарима Вако Оджива: «Это то, чего они не делают дома. Так почему они делают это здесь?»

Часто задаваемые вопросы

Почему компании не используют автоматическую модерацию?

Автоматические системы улучшаются, но всё ещё нуждаются в человеческой проверке. Новые типы контента, культурные нюансы и субъективные оценки требуют человеческого суждения. Кроме того, люди размечают данные для обучения новых моделей — без этого ИИ не может развиваться.

Может ли ИИ сам себя обучать без людей?

Частично — через синтетические данные и самообучение. Но для сложных задач, особенно связанных с безопасностью и культурным контекстом, человеческая разметка остаётся необходимой. Полностью автоматизировать процесс пока невозможно.

Что можно сделать как потребитель?

Признать, что ИИ-продукты имеют скрытую человеческую стоимость. Поддерживать инициативы по прозрачности цепочек поставок данных. Требовать от компаний публикации отчётов о условиях труда разметчиков — так же, как сейчас требуют отчётов об углеродном следе.

Итог

Искусственный интеллект представляют как чистую технологию — алгоритмы, обучающиеся на данных, без человеческого вмешательства. Но реальность сложнее. За каждым чат-ботом, каждым автопилотом, каждым алгоритмом рекомендаций стоят люди, которые вручную размечают данные, фильтруют контент и обучают модели. Их труд невидим, их имена неизвестны, их зарплата — два доллара в час.

Нафталий Вамбало, отец двоих детей со степенью по математике, задаёт простой вопрос: «Если большие технологические компании собираются продолжать этот бизнес, они должны делать это правильно. Нельзя приезжать в Кению, видеть бедную страну, и говорить: эту работу я бы оплатил $30 в США, но для вас $30 — это слишком много. Эта идея должна умереть». Пока потребители ИИ не задумаются о цене невидимого труда, эта идея будет жить.